Март. Первые тёплые деньки. Сидим с моей коллегой Ариной на лавочке, обсуждаем теорию квантового бессмертия и то, почему пора наконец запретить самокатчиков. Вдруг от Арины поступает неожиданное предложение — отпраздновать Пасху. Да ещё и по всем религиозным канонам.
Верующей я себя никогда не считала. За двадцать лет к церкви не приближалась, воспринимая территорию за забором как запретную. Но тут вдруг зацепило: а вдруг я что-то упускаю? Может, важную частоту, на которую настроены другие, а у меня в приёмнике — только шум. В общем, я согласилась. Из чисто исследовательского азарта.
Десятого апреля, под проливным дождём, с сумками наперевес мы плелись на автовокзал. Спустя три с половиной часа, пережив эпическую поломку колеса у «Икаруса», его героическую замену на мокрой обочине и выкуренную пачку сигарет под козырьком шиномонтажки, мы наконец сидели на маленькой кухне в родительском доме и грели ладони о кружки с горячим чаем. Реальность решила испытать нас на прочность задолго до первой молитвы.
11 апреля, Великая Суббота. Днём. Мы отправились святить куличи. Вокруг храма кипела особая, предпраздничная суета. Люди несли корзинки, устланные расшитыми рушниками, оттуда выглядывали сдобные шапки куличей и пёстрые яйца. А те, кто помоложе, прижимали к груди сборники ЕГЭ и зачётки. Над площадью стоял ровный гул молитвы. Священник в праздничном облачении, не глядя, щедро поливал святой водой всё подряд — и наши приношения, и нас самих, и, кажется, даже пробегавшую мимо кошку. В этом не было никакой мистики, только простая человеческая радость от того, что долгий пост позади и скоро можно будет разговеться.
Ближе к полуночи. Чтобы попасть на пасхальную службу, требовалось соблюсти дресс-код: длинная юбка, платок и обязательная рамка металлоискателя на входе. Только так — в храм. К этому часу народу набилось битком. Принято, говорят, трижды осенить себя крестом на пороге, но я заметила: далеко не все это делали. Кто-то стеснялся, кто-то, как и я, просто глазел по сторонам.
Внутри всё оказалось куда теснее, чем обещал монументальный силуэт церкви снаружи. Своды давили гулом голосов и запахом воска. Помимо старушек и солидных прихожан, в толпе мелькало много подростков — лица усталые, но сосредоточенные, без привычного залипания в телефонах.
И почти сразу я почувствовала это кожей. Пытливые, прожигающие взгляды. Я человек чувствительный, иногда даже чересчур. Где-то в самой гуще толпы стояла девушка и смотрела прямо на меня. Слишком пристально. Наши глаза встретились, но она не отвела взгляд — смотрела долго, изучающе. Выглядела она по всем канонам: аккуратный платок, две русые косички, юбка в пол. Зачем она так вглядывалась? Может, я стояла не так, как положено? Или на лице у меня крупными буквами было написано: «чужая»? Ответа не нашлось. Только к духоте от сотен свечей прибавилась ещё и духота от этого необъяснимого, почти осязаемого внимания.
Кстати, о духоте. Дышать стало трудно довольно быстро. Воздух сделался слоёным: снизу тянуло сыростью ковриков и уличной обувью, сверху давил сладковатый, удушливый ладан. Арине стало плохо, и я, стараясь ступать как можно тише, почти на цыпочках, повела её к выходу. Мне казалось, что любой лишний звук — скрип половицы, шорох куртки — нарушит здесь то, что недоступно моему взгляду. Но люди расступались перед нами нехотя, с застывшим раздражением на лицах. Каждый сантиметр пространства был отвоёван в этой духовной битве, и уступать его никто не собирался.
Батюшка сидел в углу, в полумраке, принимал исповедь. Очередь к нему стояла длинная и терпеливая. Я, как человек некрещёный, могла только смотреть. Поучаствовать в таинстве мне было нельзя, я здесь — гость, зритель. Меня поразила та лёгкость, с которой люди подходили и подолгу говорили о своём (подслушивать я, конечно, не стала). Это же надо не просто слова знать, а понимать, в чём именно каяться, иметь внутри себя какой-то встроенный детектор правды.
В центре зала встала женщина с горящей свечой в руке, читала нараспев. Люди по очереди подходили к аналою — стеклянному столу с изображением Христа. Отработанный веками ритуал: крестное знамение, земной поклон и троекратное целование образа — сначала стопы, потом середина, потом лик. Кто-то благоговейно прижимался губами к стеклу, оставляя на нём туманный след, а кто-то просто сдержанно кланялся. Мне, постороннему зрителю, эта сцена напомнила кадры из старого кино — в ней было поровну бытового, почти неловкого, и чего-то сакрального.
Потом священнослужители стали исчезать и появляться из двери, хитро замаскированной под библейскую картину. Это добавляло всему происходящему какой-то театральной, сказочной прелести. В отличие от людской толкотни, которая вызывала почти физический дискомфорт, декорации меня завораживали. Я разглядывала роспись на стенах, выцветшие лики, смотревшие сквозь копоть свечей. Искусство — вот что мне было близко и понятно в православии. А когда зазвучал хор, я наконец выдохнула. Детские голоса фальцетом взлетали под купол, и это было единственное, что не требовало от меня ни веры, ни покаяния. Это можно было просто слушать, как слушают сложную симфонию в филармонии — замерев и ни о чём не думая.
В этот момент я заметила ещё одну женщину в толпе — в облегающей юбочке, явно не по уставу, которая таскала за руку маленького сынишку. Она нервничала, то и дело поправляла ему шапку, шикала, чтобы не вертелся. И я вдруг подумала: вот же они — живые люди. Кто-то пришёл прожигать меня взглядом, кто-то — мучиться от духоты, кто-то — таскать детей, чтобы привить им «традицию», а кто-то — просто слушать музыку, как я. И каждый, кажется, находил здесь что-то своё.
К полуночи вход в церковь был забит полностью. Мы стояли так плотно, что чувствовали тепло чужих тел и слышали дыхание соседей. А потом началось то, ради чего все собрались, — крестный ход. Вся эта масса людей потекла наружу, в сырую апрельскую ночь. Толпа горела тёплым, живым светом сотен свечей. Мы медленно шли вокруг храма, и я ловила себя на мысли: они правда верят, что эта мокрая брусчатка и тёмное небо сейчас имеют какое-то отношение к вечности? Или это просто красивая коллективная галлюцинация? Свеча у меня в руке погасла от ветра, и я «прикурила» её от соседской зажигалки. Ощущение святости момента немного смазалось запахом газа.
Мы остановились у закрытых дверей храма. Я невольно замерла. Над площадью грянуло, сливаясь в единый ликующий голос: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав». Двери распахнулись. Мы вошли уже в другую реальность. Грянул колокольный звон.
Когда всё закончилось и мы вышли на улицу, дождь уже стих. Воздух был промыт до звона — пахло озоном, мокрой штукатуркой старых стен и почему-то тополиными почками. Арина стояла рядом, улыбалась рассеянно и была вся перепачканная воском — на рукаве куртки застыли белые кляксы, похожие на следы чьих-то неловких поцелуев.
— Ну как? — спросила она с той особенной интонацией, с какой спрашивают после первого прыжка с парашютом. Мол, живой? Не жалеешь?
Я закурила. Затянулась глубоко, с наслаждением выпуская дым в сырую ночь.
— Я не знаю, что это было.
Помолчала, подбирая слова, которые не соврали бы ни мне, ни ей.
— Но за эти два часа я ни разу не вспомнила ни про квантовое бессмертие, ни про самокатчиков. Может, это и есть чудо.
Дарья ИВИНА
Фото автора
0 комментариев